Гермиона была вымотана до предела, будто кто-то выжал ее до последней капли. Во-первых, душу терзало беспокойство за Северуса. Ее растревоженный разум вытеснял все остальное, снова и снова возвращаясь мыслями к нему. Во-вторых… наказания. Обычно наказания назначенные Слизнортом, были сущим мучением: монотонные, пустые, совершенно бесполезные. Даже в ее настоящем, девушке приходилось тратить вдвое больше сил не на сами задания, а на то, чтобы не сорваться и не высказать все, что вертелось на языке, старому подхалиму. А это, знаете ли, удовольствие не из легких — держать в узде свою вспыльчивую натуру, когда каждое движение кажется издевкой. Понимание того, что это издевательство придется терпеть целый месяц удручало еще больше. И наконец, третий, самый изматывающий момент: постоянное уклонение от сокурсников. Повсюду ее поджидали навязчивые взгляды и тихие вопросы, а некоторые без особого стеснения то требовали подтверждения нелепых слухов, то, напротив, жаждали их опровержения. Ни одного желания объясняться у Гермионы не было. Идти по замку пришлось чуть ли не украдкой, выбирая коридоры и лестницы так, чтобы не столкнуться с очередной стайкой любопытных, а это тоже отнимало силы, потому что каждый такой «маневр» превращал весь пусть в игру на выживание. Все вместе это складывалось в коктейль усталости, раздражения и тревоги, спасение от которого она искала в больничном крыле.

— В таком положении спать крайне нежелательно, — голос Северуса раздался так близко, что сперва Гермионе показалось, будто он звучит прямо в ее голове, продолжением ее сна. Губы тронула едва заметная улыбка, неосознанная, почти детская, словно тело отозвалось раньше разума. Но в следующую секунду реальность настигла ее куда резче — затекшие конечности отозвались тупой болью, заставив поморщиться и пошевелиться.
Как оказалось, Гермиона и вправду заснула. Заснула прямо у его ног, с книгой, съехавшей чуть в сторону и прижатым к щеке рукавом мантии. Резкий рывок, попытка выпрямиться, и тут же в наказание мигом пронзившая виски боль раскатилась по голове тонкой дрожью, словно иглы впивались в каждый нерв. Гермиона зажала пальцами переносицу, пару раз моргнула, убрала выбившиеся пряди с лица и, наконец, смогла сфокусироваться на пришедшем в себя друге.
— Северус, ну ты серьезно?.. — в ее взгляде читались укор и легкая обида, что он умудряется оправдываться даже сейчас. Голос ее был мягче, чем хотелось бы признать. — Ты не должен извиняться. И уж тем более пытаться загладить вину там, где ее нет. Все в порядке. Главное, что ты пришел в себя… Как ты себя чувствуешь?
Ее слова звучали сдержанно, но в глубине души бушевала буря. Как этот юноша, готовый винить себя даже за дыхание воздуха, который не принадлежал ему по праву, мог однажды решиться встать на сторону Темного Лорда? Как этот хрупкий в своих чувствах человек, с виной, разъедающей его изнутри, мог превратиться в того, кто нацепит на лицо маску Пожирателя?
Гермиона едва не сглотнула ком в горле и заставила себя улыбнуться.  Вопрос Северуса о времени выбил ее из раздумий. Гермиона машинально перевела взгляд на настенные часы и поняла, что чисто гриффиндорская привычка нарушать правила настигла ее и здесь: комендантский час давно миновал. Вздохнув, она усмехнулась про себя. Похоже, в каком бы времени она ни оказалась, проблемы оставались те же.
Вернув внимание к юноше, она позволила себе едва заметную улыбку и с игривой легкостью повела плечом, словно желая разрядить слишком напряженную атмосферу:
— И суток еще не прошло. Так что можешь считать себя настоящим счастливчиком.
Но за этой легкостью тут же сквознула тяжесть, которую Гермиона больше не могла носить в себе. Глубокий вдох, короткая пауза… и слова сами сорвались с губ, резкие, но искренние:
— На самом деле это мне нужно перед тобой извиниться. Ты пострадал из-за меня.
Слова дались ей нелегко. Волшебница понизила голос, словно боялась, что кто-то еще услышит, и добавила мягче, уже почти доверительно:
— И еще… все твои вещи у меня. Я их спрятала и надежно запечатала. Как только мадам Помфри позволит тебе покинуть Больничное крыло, сможешь забрать все обратно.
Гермиона замолчала, опустив взгляд, будто признавалась в чем-то слишком личном. На языке вертелось куда больше слов о том, как сильно она дорожит им; о том, что вина за произошедшее давила на нее сильнее, чем все выговоры директора. Но все это она оставила при себе, ограничившись лишь виноватой, но теплой улыбкой, в которой сквозило гораздо больше заботы, чем она сама готова была признать.
— Ладно, тебе нужно отдыхать. Я пойду. Спокойной ночи.

— Больше отдыхай. И даже не смей проситься покинуть Больничное крыло раньше, чем позволит мадам Помфри, — твердо обронила Гермиона, прекрасно зная, что именно это он и попытается сделать, едва придет в себя чуть больше.
Девушка не зря выбрала именно этот тон, со смесью строгости и заботы,  потому что понимала: Северус слишком упрям, чтобы подчиниться мягкой просьбе, и слишком горд, чтобы признать, что ему действительно нужен отдых. Его самоуничижение чувствовалось буквально во всем: в том, как опускались плечи, когда он думал, что за ним никто не наблюдает; в том, как взгляд, обычно острый и пронизывающий, сейчас предательски выдавал усталость и какое-то неестественное смирение; в том, как губы порой дергались в неосознанном выражении досады на самого себя.
Гермиона с тоской осознавала, что он привык винить себя во всем, даже тогда, когда ни малейшего повода для этого не существовало. И это было тем, что ранило ее больше всего. Ведь каждый его жест, каждое движение, каждая эмоция, едва ли не силой прорвавшаяся сквозь тщательно выстроенные барьеры, кричала о привычке быть виноватым, о том, что он живет с грузом, который и вовсе не обязан был нести.
В отличие от взрослого Снейпа, умевшего скрывать чувства за сарказмом и ледяным безразличием, этот Северус еще не до конца освоил маску безэмоционального равнодушия. И потому Гермиона видела больше, чем, возможно, ему хотелось бы. Она видела мальчишку, привыкшего быть чужим и ненужным, и от этого сжималось сердце.
Стараясь не перегружать его ни упреками, ни своей, порой чересчур назойливой, заботой, Гермиона уже почти поднялась со стула, собираясь уйти, чтобы дать ему отдохнуть. Но вдруг почувствовала легкое, но удивительно твердое касание. Пальцы Северуса сомкнулись на ее запястье, заставив замереть и вновь встретиться с ним взглядом.
Упрямый болван.
— Ты не обязан соответствовать чужим ожиданиям, Северус, — тихо произнесла она, почти больше для себя, чем для него, слова едва слышно сорвались с ее губ, — и уж точно не должен искать вину там, где ее нет… знаешь почему? Потому что я бы на твоем месте поступила точно так же.
Девушка хотела продолжить, но язык словно прирос к небу. Все ее мысли, вся невыраженная нежность и тревога застряли где-то в горле, не находя выхода наружу.
— Просто тебе не повезло, — наконец продолжила Гермиона, выдохнув чуть более уверенно, — что я испытываю искреннее отвращение к членистоногим. И предпочту, чтобы важные ингредиенты вместо меня собирал кто-то другой. Так что если бы я вдруг не оказалась такой белоручкой, то сейчас лежала бы рядом с тобой, на соседней койке.
Ее губы тронула улыбка. Легкая, теплая и удивительно искренняя. Улыбка, которой она словно хотела согреть его, вытянуть из привычной тени самобичевания. И на миг ей показалось, что эта улыбка действительно коснулась и его, отразилась в едва заметном движении уголка губ, в легкой растерянности в глазах, привыкших не принимать подарков, будь то зелья, книги или простое человеческое участие.
— Но раз уж ты так настаиваешь на своем искуплении, — голос ее прозвучал мягко, с оттенком легкой насмешки, — то я, пожалуй, позволю тебе сопроводить меня в этот твой Honeydukes в ближайшие выходные… как только мадам Помфри соизволит тебя отпустить.
Гермиона едва успела осознать, что все это время слизеринец не отпускал ее руку, и только теперь ощутила, как тепло его ладони прожигает кожу. Сердце сбилось с привычного ритма, будто торопясь догнать собственные мысли, а в груди вспыхнула странная, непривычная дрожь. Смущение нахлынуло волной и щеки мгновенно окрасились в предательский румянец, выдавая то, чего она сама себе не решалась признаться.
Неловкость овладела ею настолько стремительно, что девушка поступила почти машинально… так же, как когда-то с Гарри и Роном, вечно валяющимися на этих самых койках. Торопливо, совершенно неуместно, она чмокнула его в макушку, выскользнула из хватки и, едва удерживая собственное достоинство, развернулась к выходу. Восхитительно нелепая и до смешного противоречивая, она ускользнула из крыла.

_________

Снейпа выписали раньше, чем ожидалось — еще до следующих выходных. К этому моменту Гермиона едва успевала мысленно падавлять желание заавадить любого, кто осмеливался отпускать колкости по поводу ее дружбы с ним. Последние слухи лишь подлили масла в огонь: шепотки в коридорах, ядовитые усмешки за спиной и обрывки фраз, в которых его имя неизменно соседствовало с ее собственным.
— Блэк, ради Мерлиновых кальсонов, заткнись уже, — сорвалась девушка, когда Сириус в очередной раз решил привлечь ее внимание какой-то нелепой выходкой.
Тут мимо них прошла его подружка — то ли Марлин, то ли Марлен, Гермиона так и не утруждала себя запомнить, — и бросила в сторону почти шепотом, но достаточно громко, чтобы ее услышали:
— Осторожнее. На прошлых выходных он купил Амортенцию у кого-то в Хогсмиде…
Гермиона даже не успела поблагодарить за предупреждение, как Блэк окончательно потерял всякий стыд. Он рывком перехватил ее за талию и прижал к себе так близко, что их дыхания слились воедино. В его голосе сквозило вызовом и наглой уверенностью:
— Зачем тебе этот Снейп, когда есть я? Одну красавицу мы уже сумели у него отбить… жаль только досталась она не мне.
Мгновение и палочка сама оказалась в ее руке. Едва заметное движение — и Сириус взвыл, зависнув вверх тормашками прямо под потолком. К счастью, они находились в полупустом коридоре, и сцена не собрала толпы зевак. Гермиона подняла голову, подошла ближе и, скрестив руки на груди, заглянула ему прямо в глаза. Ее голос прозвучал тихо, но с ледяной твердостью:
— Если тебе действительно интересно, — произнесла она, не отрывая взгляда, — то знай: если когда-нибудь передо мной встанет выбор между тобой и им, я всегда выберу его.