эшли серьёзно показывает на печеньку в виде сердечка, разбитую пополам, и говорит:

— это мы.

ловким мановением рук две половинки соединяются, подобно паззлу, с едва заметным зазором — лишь несколько песочных крошек отделяются и падают вниз. эшли довольно улыбается этому зрелищу, затем аккуратно откладывает "себя" в сторону.

— а это весь остальной мир.

упаковка с печеньем громко, почти агрессивно принимается хрустеть под её рукой. эшли копошится внутри с преувеличенным, почти комичным старанием, переворачивая невидимые сердечки друг за другом, будто ищет что-то очень важное. спустя несколько мгновений пальцы всё же выуживают ещё одну половинку — явно от другого сердечка, тоже надломленную, с неровным, сухим краем. уголок её рта дёргается в чём-то, отдаленно напоминающем усмешку.

— и джулия.

эшли пытается соединить новую половинку с той, что олицетворяет "энди". но края не совпадают, песочное тесто слишком сухое. при легком нажатии "джулия" рассыпается у неё в пальцах, превращаясь в мелкую крошку, которая падает на колени.

— у-у-упс.

но это сорвавшееся мгновенно с языка "упс" звучит настолько нарочито-смешливо, с такой плохо скрытой издёвкой, что едва ли со стороны можно подумать иначе: эшли даже не пытается скрыть, что сделала это специально. и, сжимая в руке оставшуюся половину печенья-андрю, грейвс жмёт плечами.

быстро оправившись от утраты одной из сладостей, она подносит оставшееся в руках печенье — эту половинку, символизирующую брата — ко рту и кладёт за щёку. медленно прожевав, будто смакуя редкий деликатес, озвучивает дегустационный вердикт голосом:

— ты твёрдый.

и, кажется, это становится крайней точкой кипения, потому что андрю буквально вскакивает со своего места, устремляясь прочь из комнаты. эшли только и успевает потянуться за ним следом из своей кровати — но запинается о штанину собственной пижамы.

вот и завела разговор, эшли, вот и поговорили. а ведь видит бог — если тот, конечно, существует, в чём эшли сомневается — она правда старалась.

приподнимаясь и поправляя пижаму, смахивая прилипшие крошки печенья, эшли ненадолго выглядывает за дверь — и слышит щелчок ванной комнаты. глухой, решительный. тут же в голове проносится шальная мысль: "а что если" — и тихо фырчит над ней, и возвращается обратно в спальню. эшли, правда, не уверена, что испытывает в большей степени в этой ситуации: смех или раздражение. конечно же, она бы предпочла, чтобы брат просто перенервничал, чем вспомнил о чём-то, что их с джулией сближало.

тем временем мысль о том, что он сейчас, запершись, перебирает в уме слащавые моменты с ней, молниеносно вызывает волну тошнотворного жара.

грейвс цепляется взглядом за сдобную и метафорическую половинку себя, оставленную ранее. смотрит на упаковку печенья, оставшиеся целыми сердечки. на россыпь "джулии" под ногами. неприятные ощущения всё же берут верх — и, чтобы их заглушить, эшли гневно хватается за упаковку с печеньем, спешно начиная последние поглощать друг за другом. не выбирая, не разглядывая — целые, надломленные — всё равно. она запихивает их в рот, торопливо жуя, чувствуя, как сладковато-песочная пыль оседает на гортани, почти душит. в какой-то момент так и происходит: сахарный ком застревает, заставляя закашляться. слёзы выступают на глазах от напряжения.

но это как будто бы отрезвляет — эшли, по крайней мере, ловит себя на мысли, что ждать андрю больше невыносимо. тишина в квартире оглушающе звенит и наваливается каменной тяжестью на хрупкие девчачьи плечи. даже когда кашель стихает, оставив першение и ощущение пустоты, липкая смесь злости, скуки и какого-то подспудного беспокойства не отступает из-под рёбер, лишь сильнее сплетаясь в неприятных тянущий узел под ложечкой.

эшли выходит в гостиную на цыпочках, будто крадучись — хотя неясно, от кого. но, подходя к двери ванной комнаты и прикладывая ухо, не ловит ни звука — ни воды, ни крана. толкает дверь — не заперто. ну конечно.

взгляд как-то сам по себе падает на дверь, ведущую на балкон. стекло будто бы запотевшее и пыльное, матовое — но теневой силуэт узнаваем: высокая, чуть сутулая фигура брата, знакомый изгиб плеч, тёмный свитер, взъерошенные волосы, тронутые ветерком.

она также театрализованно врывается в его излюбленное пространство, невзирая на собственный нелюбимый табачный запах, как до этого рассуждала в спальне о печеньках-сердечках: без спросу, без разрешения, без вежливого "а-хотел-бы-ты-узнать-что-я-думаю-об-этом". останавливается едва ли не вплотную, упираясь локтями в перила, принимаясь разглядывать открывающийся с этой высоты вид — но лишь поджимает губы в своей невозмутимости, без излишней эмоциональности, как можно было бы — следовало — ожидать.

— думаешь о том, как сбежать?

эшли почти укладывается на перила, упираясь подбородком в руки, сложенные друг на друга, словно у примерной школьницы за партой. она разглядывает болтающего брата искоса — как если бы украдкой, пытаясь скрыть сам факт того и сохраняя видимость увлечённости внешним миром. взгляд скользит по его профилю, задерживается на будто бы нервном подёргивании века, на сухих обветренных губах, на тлеющем кончике сигареты, испускающим слабую струйку дыма, быстро растворяющуюся в сыром воздухе. всё в виде брата для эшли будто кричит: да, ты права — но, к счастью андрю, его бросок игрального кубика и попытка словесного отвлечения эмоциональной сестрички проходит успешно. девушка тихо фырчит.

— это ты так сам себя пытаешься убедить? курить тоже начал для того, чтобы казаться круче? — она произносит это беззлобно, приторно, но — будто с лёгкой жалостью, пока медленно, с кошачьей грацией выпрямляется и разворачивается к андрю, оставляя теперь уже без единого шанса на собственное внимание серому пейзажу за границами квартиры. делая вместе с тем шаг в сторону, втискиваясь в пространство между внешним миром и братом, чтобы преградить чужой обзор, она и внимание брата переключает: ведь "карантин" в их случае значит не просто "быть запертым в четырёх стенах", а "быть запертым в четырёх стен вместе с лейлей в них". и будто для создания пущего эффекта — её пальцы ложатся на холодный металл перил по обе стороны, будто вырисовывая из своего собственного тела — границы. будто вместе с этим — метафорическая клетка захлопывается вокруг андрю.

— хочешь сказать, что тебе в этой ситуации для счастья не хватает только разрешения курить в квартире?

эшли слышит то, что ей хочется слышать; мысленно эшли почти что ликует: если до этого она переживает, что андрю скучает по своей пассии, то его монолог кажется утверждением обратного. в таком случае она даже может и согласиться на богомерзкий аромат табака и жжёной бумаги в квартире. наверное. но на финальное решение точно не будет распространяться влияние матери и её почти маниакальное стремление придерживаться образа "хорошей правильной среднестатистической семьи". эшли вообще плевать на свой собственный образ в чужих глазах — и это только "мягко говоря". даже когда одноклассники и учителя поминают её самым грязным, мерзким словом — эшли плевать. единственного осуждения, которого эшли не может выдержать — в глазах энди. поэтому она буквально вешается на него, пытаясь доказать, что окружающий мир не прав. поэтому эшли цепляется за энди — как единственное ощущение хоть чего-то хорошего, доброго, правильного в её жизни. если бы брат не уговорил тогда от работы, эшли была бы не против, если бы какой-то из клиентов размазал её внутренности по стенкам в первый же день — ведь какой смысл в этом всём, если без энди?

поэтому внезапно свалившийся на семейство грейвс карантин кажется эшли едва ли не манной небесной. она не верующая, не знает таких понятий — но всё слишком хорошо складывается, так что наверняка была бы готова и поверить.

поэтому, когда андрю тянется, разминая затёкшие мышцы, младшая грейвс почти готова выказать редкое для неё сострадание, вслух проговорить принятие вредных привычек брата — но тот начинает, перебивая ход мыслей эшли, раньше.

девушка на мгновение замирает, почти оторопело моргает. но затем медленная — едкая, вкрадчивая — улыбка трогает уголки её губ.

— "самый дорогой в истории" — это который? — её голос звучит притворно-вопросительно, в то время как одна из ладонь тянется к лицу, прикрывая рот в то ли игривом, почти хищном жест, то ли невысказанной насмешке. но следующая фраза закономерно склоняет чашу весов в правую сторону:

— неужели ты смотрел информацию по тому салону и список предоставляемых услуг? а я не знала, что ты из "э-э-этих"~.

и она беззвучно смеётся, лёгкая дрожь пробегает по её плечам. но также внезапно, как и появляется, эта маска спадает. уже в следующее мгновение выражение лица эшли становится почти невинным, светлым, будто предыдущей колкости и не было.

— с момента, как объявили о карантине, ты ходишь мрачнее тучи и почти со мной не разговариваешь. а мог бы хоть немного радости выказать от воссоединения со своей семьёй! — восклицает она с наигранной обидой, отклоняясь назад и запрокидывая голову к небу в театральном жесте. в поясницу буквально впиваются перила, и на мгновение кажется, что эшли вот-вот потеряет равновесие и перевалится через край. но нет — её тело, хоть и не отличающееся атлетичностью, вовремя ловит сигналы опасности. она резко выпрямляется.

и словно по инерции этого движения, но на самом деле — абсолютно сознательно — она делает шаг к брату. её коленка приподнимается словно бы в ещё одном — но, не находя места для полноценного шага, лишь облокачивается, упирается в узкую полоску сиденья стула между ног андрю. рука тянется вперёд — но не к его плечам, как можно было бы ожидать после разговора о массаже, — а к лицу.

кончики её пальцев легонько, почти невесомо проводят по его щеке, смахивая несуществующую пылинку или, может быть, нащупывая текстуру его кожи, проверяя реальность происходящего.

— ты хоть не разучился улыбаться? — голос звучит тише, из него исчезает вся прежняя язвительность. остаётся лишь странная, уродливо выраженная, но искренняя забота.

Natori — Overdose

андрю всегда был таким: сначала говорит, думает, делает, а потом — жалеет, жалеет, жалеет. эшли наблюдала за этим чуть ли не постоянно в детстве: как брат буквально на физическом уровне старается зажать, сжать себя в крохотный комочек в углу каждый раз, как испытывает стыд и сожаление. но особенно характерным признаком было его закусывание указательного пальца — лейлей никогда не понимала, что так заставляет брата переживать, — но запомнила эту деталь в ходе множественных наблюдений и стала активность использовать в общении, вовремя подставляя заботливое плечо, ласковые объятия и нежные слова. и хотя порой эшли казалось, что она единственный человек в этой квартире, да и, пожалуй, во всём мире, у кого есть яйца между ног — кто не боится брать то, что хочет, и говорить то, что думает (только, чур, не говорить ей, что это вовсе не так, что её смелость и решительность — это скорее слабоумие и отвага) — она никогда не была против.

прекрасное, говорят, в несовершенстве. и тогда, получается, её ненаглядный, неидеальный братец, вечно сомневающийся и косящийся на общественное мнение — самое что ни на есть прекрасное, что на этом свете — с ней — могло произойти. нужно его ценить, беречь и держать как можно ближе.

и когда андрю продолжает своё рассуждение о вредных привычках, приводит в пример разговор на работе, эшли кажется, что это сближает их ещё сильнее, стирая невидимую грань между "старательным правильным социальным андрю" и "безответственная невыносимая социопатка эшли". никто не знает — кроме неё, лейлей, эшли грейвс — но в нём тоже сидит эта чёрточка цинизма.

правда, его следующая реплика о стоимости услуг врезается неприятной занозой под ногтем. ведь как это — "не будет стоить и сотни тысяч»? не он ли только что с важным видом вещал о "самом дорогом в истории массаже"!?

возникает парадоксальное, искажённое чувство, будто это не она последние полчаса изводит его своими намёками и манипуляциями, а он — её беспощадный преследователь, насильник и абьюзер, который только и ждёт, чтобы указать ей на место. на место глупой, недалёкой девицы, не понимающей своей ценности и не знающей правил внешнего мира.

внутри у эшли искрит и загорается метафорический фитиль. полная гордыни и болезненного самолюбия мысль "уверена, что за моё мастерство платили бы куда больше, чем какие-то жалкие сотни тысяч" проносится у девушки в голове, вот-вот готовая облачиться в устную форму.

но то, как барахтается и тонет в своей собственной наигранной крутости и невозмутимости андрю, отрицая свою подноготную, забавляет и умиляет эшли в этой ситуации как будто бы сильнее. и она недовольно хмурится в ответ — но ничего не говорит. оставляет на потом.

вместо этого эшли концентрирует всё своё внимание на тепле чужой щеки. под подушечками пальцев она будто бы ощущает лёгкую, почти неосязаемую рябь — может, от холода, а может, от внутреннего напряжения, которым, казалось, всегда был заряжен андрю. даже несмотря на возраст, на взрослость, на более крепкие психофизиологические механизмы саморегуляции — он всё ещё оставался тем неуверенным, робким эндрю в глазах лейлей.

но самое главное — сквозь все возможные сложные ощущения пробивалось простое, почти детское удовлетворение от самого факта, что она может. что андрю позволяет ей так делать. что её пальцы имеют право касаться его, вторгаться в его личное пространство.

— буду много и старательно шутить, пока ты не покажешь обратного, — просто и довольно открыто заявляет она в ответ на его уклончивый вопрос.

она отдаёт себе отчёта в том, что её чувство юмора — это в основном что-то манипулятивно-уничижительное, чёрное и принижающее или же нечто настолько специфическое и извращённое, что понятно лишь ей одной. как тот недавний спектакль с печеньками, например. от такого "юмора" нормальный человек либо расплачется бы, либо сбежит, громко хлопнув дверью, что уж говорить о "терапии улыбчивости".

впрочем, к её бесконечному счастью, андрю никогда не был нормальным. в этом и заключалась вся суть их отношений. и это сближало куда сильнее, чем любые общие детские воспоминания или родительская кровь.

эшли лениво оглядывается через плечо на перила и на унылый, серый вид за ними, будто задумчиво оценивая перспективы. затем, искоса, её взгляд скользит по всё ещё тлеющей в чужих пальцах сигарете.

— возможно, немного, — тянет она нараспев, растягивая слова и делая вид, что обдумывает его предложение уйти внутрь. — но уйду только если ты пойдёшь со мной.

затем, для пущей убедительности, она театрально обхватывает собственные плечи руками, изображая лёгкую дрожь, и добавляет с лёгкой, почти невинной улыбкой:

— говорят, человеческие объятия позволяют людям выживать даже под ледяными обвалами в горах. проверим?

если подумать, андрю мог бы сделать это даже сейчас — уходить с балкона ведь необязательно. сестрица находится буквально на расстоянии вытянутой руки.

но она не позволяет этому случиться.

слишком быстро, почти обрывая момент, эшли отстраняется. она становится на обе ноги, и её лицо на мгновение искажает едва заметная гримаса — она ощущает, как опорная до сего момента нога начинает слегка покалывать, мстит ей за долгое неудобное положение и нагрузку. чтобы скрыть этот мимолетный дискомфорт, эшли нарочито небрежно прокручивает ступню в воздухе, будто разминая затекшую мышцу. затем тянется, изгибаясь в спине.

— пока действует карантин и у тебя нет необходимости куда-то ходить, — она делает микроскопическую паузу, давая словам осесть вместе с руками, плечами, шеей, — я бы предпочла насладиться этой возможностью провести как можно больше времени вместе.

но вот уходить с балкона — не торопится. как если бы андрю мог исполнить что-то хитрое: например, выпроводить эшли за порог, а сам потом резко захлопнуть дверь, оставшись в недосягаемости. старший брат никогда такого ещё не делал — но кто его знает! а ведь эшли сейчас на самом деле говорит абсолютно искренне.

Vicious — Bohnes

‎в глубине души эшли всё же надеется, что энди, не желая упустить возможность, в этот момент по-щенячьи запищит, потянется к ней с влажными глазёнками и уткнётся носом в плечо, ища объятий — как в детстве. но вместо этого андрю принимается рассуждать о выживаемости при лавинах.
‎
‎эшли недовольно фырчит, закатывая глаза, и с театральной серьёзностью дует губы, складывая те в "утиные". пальцы левой руки тем временем тоже забавно шевелятся, обращаются в куклу-говоруна, беззвучно пародируя братские многословные, уклончивые рассуждения: "бла-бла-бла, я такой умный, смотрите на меня!"
‎
‎действительно, если андрю считает себя гениальным стратегом, то сама эшли воспринимает его не более чем упрямым осликом, который сам же увёз в гору воз здравого смысла, но теперь не знает, как с ним спуститься, и поэтому бесконечно тянет время, жуя чертополох абсурдных отговорок. ведь ни на одном уровне — слов или тела — даже не выказывает отрицания на сделанное предложение! в таком контексте все эти рассуждения парня — не более чем просто очередная попытка показать себя с лучшей стороны, выпендриться перед кем-то.

хотя перед кем, если не эшли?

если бы эта внезапная мысль посетила голову эшли, то прострелила бы насквозь. как если бы до этого девушка не видела в словах и действиях брата какой-либо привязанности, симпатии в свою сторону, сомневалась в его искренности.
‎
‎и, как в подтверждение, в следующий миг ладонь андрю — контрастно-тёплая; эшли в этот момент на уровне ощущений понимает, что действительно замерзла — ложится ей на плечо, а пальцы другой руки бесцеремонно принимаются ворошить чёрные пряди. младшая грейвс даже вздрагивает от неожиданности нахлынувшего осознания, но уголки губ быстро поднимаются, а "кукла-говорун" растворяется, превращаясь в расслабленную кисть, которая сама тянется к чужому рукаву на уровне локтя, цепляется за него, чтобы закрепить этот миг, сделать его чуть более вечным.
‎
‎— так и быть, уступлю тебе место снизу на тот случай, если в этой квартире случится внезапный обвал скуки. — с этими словами её пальцы разжимаются, и она ступает вперёд. — разрешаю даже самому выбрать, с чего мы начнём.

застоявшийся воздух квартиры бьёт в нос мгновенно, как только грейвс перешагивает порог, и эффектно контрастирует с холодным кислородом, насытившим лёгкие во время пребывания снаружи. пожалуй, именно это ощущение, возникающее после, люди и описывают как "промёрз до костей".

эшли повторно обнимает себя за плечи — правда, уже рефлекторно, нежели демонстративно. оглядывая место предстоящего времяпровождения, она щурится: почему-то не может отделаться от мысли, что это ощущение мёрзлости никуда не уйдёт, если не предпринять чего-то конкретного.

и тогда эшли посещает гениальная мысль. свитер энди!

младшая грейвс буквально заваливается на брата со спины, прижимаясь настолько плотно, что тело повторяет изгиб его спины. обвивая его туловище руками, не оставляя шансов на высвобождение, без малейшей нерешительности она проскальзывает ладонями под плотную ткань его свитера снаружи, находя щель между манжетой и кожей запястья, устремляет те внутрь.

— может, нам стоит разделить гардероб? — тут же смеётся своим же словам — приглушёно тканью и чужой спиной, звуча сдавленно и по-детски. — хотя не уверена, что моё нижнее бельё придётся тебе по вкусу.