∗ ∗ ∗
мемфис, теннеси, 2009 г.
вайолет вандерсон — девять

родители говорят: это ненадолго, вайолет, мы скоро вернемся — оглянуться не успеешь. говорят: а пока ты поживешь у дяди в кливленде, он человек хороший и город этот тоже хороший.

родители не врут: в кливленде хороший климат, много интересных людей — и дядя, которого зовут уорик, действительно делает все, чтобы племяннице сосуществование с ним казалось комфортным. в чём родители обманывают вайолет: они не возвращаются домой ни скоро, ни поздно.

родители вообще не возвращаются, и уорик почему-то думает, что об этом лучше с вайолет не говорить — мол, маленькая. вместо этого дядя старательно поддерживает иллюзии и надежды девочки — из раза в раз подкладывает в почтовый ящик фальшивое письмо от родителей, наполненное словами любви и новыми обещаниями.

какое-то время это работает. потом вайолет совершенно случайно узнает, что всё это — выдуманные чувства и истории, настоящие — тонут и разлагаются где-то в североатлантическом.

уорик делает вид, что ничего не происходит. вайолет честно пытается понять, почему дядя так поступает с ней, — но не может. вайолет вандерсон перестаёт называть себя по полному и имени и пускает жизнь под откос — несмотря на, казалось бы, юный возраст.

∗ ∗ ∗
кливленд, огайо, 2013 г.
вайолет вандерсон — тринадцать

вай хотела бы, чтобы с ней поговорили — хоть раз честно, во всех подробностях, уже неважно даже кто. но уорик молчит, школьное руководство молчит. сверстники и одноклассники осуждающе косятся, сторонятся вай, за спиной ее обсуждают. вай хмыкает презрительно — ну и...

а потом к ней подходит кейтлин. просто подходит и начинает говорить. вай удивлённо хлопает глазами. вай пропускает мимо ушей некоторое количество яда, насмешки в её словах — пиво и сигареты, между прочим, горчат сильнее. зато кейтлин смотрит на неё. говорит с ней. вай цепляется за эту девочку, за ее слова, за ее внимание.

вай, в конце концов, доверяет кейтлин чуть больше, чем самой себе — и зовёт с собой, чтобы прогулять уроки.

кейтлин оказывается тем еще сорванцом, чертенком маленьким — так и хочется дернуть ее за хвостик.

вай не сильно старше, все ещё такой же ребенок — но все же старше. когда кейтлин пытается взять вандерсон на слабо, вай даже не задумывается — целует девочку.

поцелуй (вай берёт кейтлин за подбородок с самым серьёзным своим лицом и, чуть хмурясь, притягивает к себе) получается смазанным и грубым, поверхностным — всё же первый опыт даже для неё опыт — но врезается в память, в сердце, нанизывает всё нутро вай на себя.

после этого вай уходит от кейт первой, с самодовольной ухмылкой и словами "следующий раз — за тобой, ягодка".

но следующего раза не происходит.

мир сгорает в агонии.

∗ ∗ ∗

уорик увозит вайолет — первые мутанты отпечатываются на их капоте пятнами. вайолет не задаёт глупых вопросов — кровь, и кости, и крики куда красноречивее любых слов. даже — чем ехидные слова начитанной кейтлин.

кейтлин отпечатывается на подкорке сознания тревожной мыслью.

— уорик, — подаёт голос вай, и он такой тихий, что она сама едва его слышит. — может, заедем в магазин? тот, возле школы. там... там может быть что-то полезное.

уорик отвечает не сразу. вай только потом заметит: мужчина сжимает руль так, что его костяшки пальцев белеют.

— нет, — практически цедит сквозь зубы, и его голос такой непривычно резкий, что вай вздрагивает. — мы не можем останавливаться. ты понимаешь? мы не можем.

— но...

— нет, вайолет! — ломается уорик и кричит, и это первый раз, думает вандерсон, когда дядя вообще повышает при ней — на неё — голос. — слушай, ты не видишь, что вокруг нас? ты не понимаешь, что происходит? мы не можем остановиться!

но вай не может перестать вспоминать свой первый поцелуй и девочку, которой он предназначался. вай чувствует, как где-то глубоко внутри словно лопается яичная скорлупа, вытекает желток и перемешивается с воспоминаниями о школьной подруге и тошнотой.

— нет, ты слушай! — вайолет оглушает саму себя. — ты всё время молчишь, ты ничего не говоришь! ты ничего не рассказал мне о родителях! и сейчас ты тоже просто везёшь меня куда-то! а я просто... я просто...

впервые — у них с уориком происходит откровенный разговор (когда дорога станет спокойнее, он даже потреплет её по голове).

мир умирает в агонии, а вай — ощущает, наконец, закрытие гештальтов и новое рождение.

∗ ∗ ∗
неопределённое множество мест
вайолет вандерсон — взрослеет

следующие семь лет они проводят в банде выживших, которую организует и возглавляет старый сослуживец уорика — силко.

в апреле пятого 2020 уорика кусают во время одной из вылазок; в апреле седьмого крест с этим именем втыкают над кучкой камней в лесу. у вай буквально крышу сносит — и она покидает общину.

вай выбирает себе новым домом дорогу и берёт в единственные верные спутники старенький мотоцикл силко. наличие транспорта позволяет ей брать на себя курьерскую работу.

осенью вай натыкается на семилетнюю девочку по имени паудер в руинах торгового центра, который являлся пунктом назначения по новой доставке. осторожно цепляясь за ладонь вайолет, она спрашивает: а вы не видели моих родителей? вай, глядя на неё, начинает понимать, что на самом деле чувствовал уорик, когда старался не говорить о смерти родителей, пока она сама была немногим старше.

вай присаживается на корточки, треплет мелкую по голубым волосам и говорит: твои родители попросили за тобой присмотреть. цепляет на неё свою кожанку, доставшуюся от уорика, и добавляет: поехали вместе?

появление паудер вынуждает вайолет вернуться в общину. как минимум — потому что дорога не самый лучший дом для детей, как максимум — вай не смыслит в воспитании детей от смысла совсем.

∗ ∗ ∗
вайолет вандерсон — двадцать пять

паудер исполняется двенадцать, и она просит вай взять её на очередную вылазку: уже не маленькая — справится! вай сдаётся буквально с первых слов. она всегда сдаётся, когда дело касается паудер.

но задание становится роковым — паудер кусают. вай тогда смотрит на неё, на её бледное лицо, на рану — и не может решиться. ни на что не может: она не может бросить её, не может пристрелить. она просто остаётся рядом, караулит её, прикладывая холодные компрессы из собственной майки — ждёт. ждёт, что произойдёт дальше.

но температура уходит, бледность уходит, а мутации — ни в глазу. ни через день, ни через неделю. паудер остаётся собой. вай тогда возвращается в общину и, не зная, что делать дальше, докладывает о случившемся силко. мужчина воспринимает произошедшее словно бы как данное — жмёт плечами и спрашивает, не стоит ли вай отдохнуть, а они с ребятами позаботятся о том, чтобы доставить паудер домой. у вай словно камень с сердца падает — всё же ей есть, кому доверять. говорит: да, спасибо, силко, извини, что раньше обвиняла тебя в ненадёжности после смерти уорика.

вай отрубается на двое суток. первая мысль после пробуждения: а где паудер? вай задаёт соответствующий вопрос местной дежурной медсестре, слышит: она уехала с силко и ещё несколькими ребятами; сейчас за главного в общине севика.

вай только после этого понимает, насколько ошибочным было её доверие к силко.

∗ ∗ ∗
2016 г, наше время
вайолет вандерсон пребывает в кливленд, огайо
вайолет вандерсон — двадцать шесть

вай стоит на окраине кливленда, сжимая руль мотоцикла так, что костяшки пальцев белеют. город, который она так старательно избегала все эти годы, теперь лежит перед ней, как открытая рана. руины величественных зданий, некогда гордо возвышавшихся над горизонтом, теперь напоминают скелеты гигантов, погружённых в вечный сон. улицы пустынны, если не считать редких фигур, бредущих вдалеке — заражённые всегда были, были где-то рядом, как напоминание о том, что мир, который человечество когда-то создало, больше не существует.

вай закрывает глаза, пытаясь отогнать воспоминания. кливленд. родители. уорик. школа. кейтлин. вандерсон думала — убеждала себя — что ей не придётся сюда возвращаться. кливленд слишком много вмещал в себя самой от живой вайолет и ничего — от мёртвых близких.

но паудер... паудер, конечно же, важнее, — думает вандерсон. и ради неё вай готова будет выйти на воображаемый ринг со своими воспоминаниями.

вай ещё какое-то время стоит, прикрыв глаза, смиряясь со своими мыслями. затем одним точным движением распаляет двигатель мотоцикла, и его рёв разрывает тишину, как крик.

следующая остановка — бывшая академия лейк-ридж. вай останавливается немного поодаль — на перекрёстке улиц. когда-то давно ей был знаком практически каждый уголок этого места — но теперь остались лишь тени воспоминаний: разбитые окна, заросшей сорняками стены и облупившаяся краска. нужно быть осторожнее.

но, если подумать, вай не знает, почему первым делом двигает сюда и что ищет. подсказку? надежду? или просто почувствовать связь с тем временем, когда всё было проще? но город молчит. как будто он сам стал бегуном — мёртвым, но всё ещё движущимся, всё ещё преследующим её.

взгляд вай быстро соскальзывает дальше, через улицу, к магазину напротив. вай помнит: раньше им управляли родители кейтлин. и нужно отдать им должное: магазин семейства кирамман всегда был как с иголочки — чистый, ухоженный, с яркой вывеской, которая манила прохожих. но катастрофа коснулась всего и всех, без исключений. вывеска, которая когда-то светилась яркими буквами, теперь висит криво, едва держась на одной цепи.

но возле магазинов и торговых центров люди частенько сбивались в кучи для выживания в новых условиях. потому что здесь был провиант, здесь были необходимые бытовые мелочи и достаточно пространства. вай с камней в горле подмечает наличие баррикады и заколоченные окна — в здании точно были люди. или ещё есть? значит ли это, что кейтлин могла выжить? нет-нет, — думает вай, — ты на самом деле не хочешь этого знать, ты не должна этого знать, ты не--

а ноги тем временем сами по себе несут ко входу.

вай осторожно перелезает неаккуратные стопки деревяшек, мебели, стальных прутьев, выискивая удобный угол — с подобными вещами после конца света вандерсон всегда справляется с лёгкостью, поскольку и в детстве много общалась с деревьями и заброшками. оказавшись на вершине, вай осторожно оглядывается (быть непрошенным гостем ей хотелось меньше всего; не пристрелили на подходе — уже хорошо), подмечая пустоту-пустоту-пустоту — и только возле главного входа что-то похожее на распластавшееся на кресле человеческое тело.

— эй! — кричит вай, замахав рукой. — можно я зайду?

никакой реакции.

тогда вай думает, что это, может быть, мертвец. спускается и подходит почти вплотную — видит залитую кровью футболку. ну точно! но лицо — такое красивое, пусть и измученное, такое живое. вай наклоняется почти вплотную, разглядывая тонкие азиатские черты — даже удивительно, как с таким подходом вай до сих пор не отгрызли лицо.

— умерла, что ли?

конечно, вай не узнаёт кейтлин. как она вообще может? оглаживает взглядом чужую линию челюсти, подбородка, скул — и только мысленно подмечает: "симпатичная". ведь прошло слишком много времени с тех пор, слишком много сменилось мест и событий, лица людей затёрлись в памяти, изменились, сама вай — повзрослела. научилась забывать. намеренно.

слишком сильно вай переживала, слишком настойчиво себя убеждала, уговаривала забыть — о самом факте существования кейтлин, о её необычных чертах лица (на фоне других одиннадцатилеток выглядела кейтлин действительно нетипично), об остром языке и при этом сладком-сладком, как баббл гам, запахе и вкусе.

так что собственная фамилия, сорвавшаяся с чужих губ, приходит будто бы из ниоткуда — неожиданно. прошибает, как выстрел из снайперской винтовки — в голову. вай вздрагивает и рефлекторно отступает — но чужие руки переплетаются вокруг, вжимая одно тело в другое, не давая больше шага сделать, быстрее. вандерсон, слушая чужие всхлипы, собственное имя между ними, замирает, не решаясь ни обнять, ни оттолкнуть — и чувствует, как собственное горло будто пережимают удавками. кто это? вихрь взъерошенных воспоминаний, попыток понять, откуда она — или, точнее, они — могут знать друг друга, затягивает, и только ощущение влажного, проникающее от ткани к ткани, отрезвляюще холодит, не позволяя затонуть.

вай нерешительно касается чужой спины своими пальцами, жмурится и оглаживает снизу-вверх вдоль позвоночника — недостаточно напористо, чтобы ощущалось, как объятие кого-то близкого, но как бережная, осторожная попытка распробовать. чтобы затем, дойдя до лопаток, более настойчиво обхватить не-знакомку за плечи, заставляя немногим отодвинуться — осмотреть ещё раз в лицо, пройтись взглядом по чертам лица, заглянуть в глаза...

имя срывается с губ само, будто его вырывают клещами из глубины памяти:

— к-кейтлин?

зрачки у вай начинают дрожать, когда сказанное — увиденное, ощутившееся — доходит до мозга. пальцы сами вжимаются в чужие плечи сильнее — почти, наверное, болезненно, учитывая разницу в мышечной массе.

— кирамман? — повторяет, не веря; собственный голос звучит, как через толщу воды — волнами накатывают воспоминания. — это правда ты?

она отпускает одну из рук (правую) и тянется дрожащими пальцами к чужим скулам — оглаживает (с той стороны, где нет больше видимости; любовно-раздосадовано?), будто пытаясь слепить из них знакомый образ. они так стоят — по ощущениям — примерно минуту. кожа под подушечками — теплая, живая, — но со шрамами, которых не было тогда. большой палец сам скользит вниз, едва касаясь уголка губ.

потом вай дёргает рукой и всем телом, внезапно осознавая абсурдность ситуации. они ведь стоят посреди улицы, обнявшись, как... как что? как влюбленные? как старые подруги? как чужие люди, которые когда-то знали друг друга?

имеет ли она право на это?

вай неловко заносит руку себе за затылок, отпуская кейтлин и отступая, принимаясь растирать шею и оглядываться вокруг.

— вот так встреча! — вандерсон растягивает губы в улыбке, которая должна казаться со стороны непринуждённой (но слишком уж напряжённо держится на лице); голос звучит неестественно громко — будто она пытается перекричать собственные мысли. вся вай звучит и выглядит не так, как вай.

впрочем, для кейтлин вай — и вовсе другой человек, ничего удивительного. она помнит её ещё школьницей...

вай неожиданно вспоминает: их встречи, местные живые улицы, отца кейтлин. где-то в переулке тем временем падает что-то (возможно, банка, или ржавая водосточная труба, или подол крыши) — пустой, звенящий звук, эхо давно умершего города. вандерсон вспоминает — и моргает, когда ловит этот звук, а затем взглядом — снова — кровавые разводы на одежде кирамман. рука на затылке замирает, улыбка медленно сползает с её лица. глаза снова касаются незрячей левой стороны собеседницы.

её глаза — вай помнит эти глаза — теперь смотрят иначе.

вандерсон чувствует, как поперёк горла возникает неприятный ком — словно застревает рыбья кость из-под тех консервов, которыми приходилось перебиваться в самые сложные времена.

— это ведь... не твоя кровь, да?

вай не знает, почему она спрашивает именно об этом и именно так. в такой момент, испытывая даже крайнюю неловкость, можно было спросить миллион другого, более важного, более подходящего ситуации и им самим — но спрашивает она всё же именно это.

вопрос повисает в воздухе, острый и неуместный, как нож, грубо воткнутый в праздничный торт на вечеринке в честь дня рождения пятилетнего ребёнка. кейтлин реагирует закономерно: если появление подруги детство придало её голосу, её движениям, её глазам хоть немного жизни, то от слов вандерсон это всё просто испаряется — в одно мгновение.

вай чувствует, как её собственные слова обжигают язык — это было слишком прямо, слишком... грубо?

"жестоко", — звучит где-то на задворках сознания хриплым голосом силко. тем самым тоном, каким он отвечал, когда в роковую ночь вандерсон спрашивала о том, что случилось с уориком, кто в этом виноват и почему сам силко это допустил. — "ты всегда задавала не те вопросы".

вайолет чувствует, как с каждым словом кирамман что-то холодное расползается по её спине — заползает всё дальше, по плечам, по шее, поглощает её снаружи и забирается через горло внутрь. слишком знакомое ощущение.

чувство вины

восходит в абсолют и буквально душит.

вай кажется, что с виной она чуть ли не красной нитью за мизинец повязана.

ощущение вины приходит впервые, когда она ругается с уориком, но всё-таки не находит слов, чтобы убедить его навестить кирамман. затем оно преследует её — вплоть до момента, когда уорик умирает. тогда вина забирается к ней под рёбра, замещает сердце, тревожно бьётся в грудной — когда вай встречает паудер. обливается и захлёбывается кровью, не выдерживая напряжения — когда паудер кусают.

как если бы всё это время вай двигается — живёт, сражается, дышит — на одном только чувстве вины.

и начинается оно с кейтлин.

было бы хорошо, если бы на кейтлин и закончилось.

вай невольно сжимает кулаки, пытаясь унять внутреннюю дрожь. проводит языком по передним зубам, будто проверяя, не сломаны ли, и ещё раз оглядывает фасад магазина.

— мне жаль, — голос её звучит странно — будто сквозь зубы, будто сквозь годы. но вместо того, чтобы продолжать держать дистанцию, рука вандерсон тянется вперёд — касается запястья кирамман. кончики пальцев осторожно встречаются с пальцами кейтлин. — но ты тоже будешь не одна.

чужая ладонь в ладони вай, несмотря на количество упущенного времени, всё ещё кажется хрупкой. но шрамы на внутренней стороне говорят о другом. грубые, неровные линии — будто кто-то пытался что-то выжечь или стереть.

вандерсон поддаётся порыву и — теперь уже сама — за руку утягивает кейтлин в свои объятия.

возможно, кейтлин этого не хочет. но вай просто держит её — крепко, тепло, по-настоящему. она чувствует, как её собственное тело напрягается — готовое к удару, к побегу, к чему угодно.

но она — здесь.

они обе — здесь.

— и у меня есть ствол за поясом, — вдруг говорит вай, и её голос звучит странно спокойно, даже совсем чуть-чуть — с усмешкой на последних буквах. — ну, знаешь, если ты вдруг думала, что я всё это время была на канарах, и совершенно не представляла, чем это может обернуться, когда лезла сюда.

пожалуй, вай стоит назвать пессимисткой — в реакции кейтлин она ждала буквально чего угодно: колкости, ледяного отстранения, даже откровенной злобы. всего, кроме вот этого — простого человеческого... принятия. или согласия, или понимания. но именно их и демонстрирует подруга детства, сначала обхватывая руками вай, а затем и вовсе — почти утягивая за собой в магазин.

вай опешивает, когда дело доходит до поцелуя. губы кейтлин касаются всего на мгновение — короткое, как щелчок выключателя в темной комнате — но сердце реагирует также быстро. оно разгоняется и начинает биться так гулко и тяжело, будто пытается вырваться из грудной клетки и укатиться куда подальше, спасаясь от этой внезапной, необъяснимой нежности.

этого мига хватает, чтобы в вай вспыхнуло что-то стремительное, радостное и неловкое, заливающее щеки жаром. как в детстве. вай даже успевает ощутить — нет, вспомнить — запах той пыльной заброшки, куда они сбежали впервые вместе, вместо запаха самой кейтлин. запах старого дерева, солнечной пыли и свободы. но это было так давно забыто и так приятно, что вай инстинктивно тянется вперёд, желая ухватить это ускользающее тепло детства, этот осколок простого счастья.

но кейтлин отстраняется раньше. быстро, решительно. словно выполнив некую формальность.

и тут радость — этот хрупкий солнечный зайчик — лопается. словно шарик от укола иголкой, как мыльный пузырь от дуновения. а на его месте — прямо там, где секунду назад танцевало тепло — разливается ледяная, знакомая тоска. тягучая, как деготь. неприятное, сосущее под ложечкой, поочерёдно прокалывающее то желудок под боком (фраза "это вряд ли покроет мой долг" звучит так, будто кто-то тычет тупой спицей прямо в плоть), то в сердце под рёбрами, ощущение.

будь бы вай хоть немного компетентнее в вопросах психологии, вероятно, она бы успела понять, что кейтлин словно бы отдаёт, продаёт последнюю частичку себя в этот момент. как человек, потерявший вкус к жизни, рассыпается благотворительностью, не оставляя ничего для себя.

но вай заканчивает даже не все шесть школьных классов, что уж говорить о специфических знаниях в сфере человеческого подсознания. вай не в силах разобрать в этом диссонансе ощущений — горячая кожа и ледяной ком внутри, ответное движение губ и сосущая пустота под ложечкой. это слишком сложно, слишком странно. слишком неправильно.

вай, конечно же, не может оставить этого внутри себя и, вопреки всем законам логики (остаться кому-то на карауле действительно стоило), срывается за кирамман внутрь своего фамильного "имения".

воздух внутри магазина ударяет в нос, словно обухом. не просто тяжелый — удушающий. густой, спертый, пропитанный пылью и затхлостью почти что заброшенного склепа — как у сотен тех домов, которые вай успевает посетить после наступления апокалипсиса, которые теряют своих обитателей. сам этот запах кричал: здесь не живут. здесь умирают.

вай замирает. глазам требуется время, чтобы привыкнуть к царящему полумраку. свет, пробивающийся сквозь заколоченные окна, рисует на полу длинные, косые полосы. повинуясь какому-то роковому импульсу, вай поворачивает голову направо.

новые нотки аромата ударяют в нос одновременно с визуальным шоком. сладковато-медный, густой, как сироп, пропитанный железом. кровь. не до конца спёкшаяся, еще влажная, парящая в воздухе невидимым туманом ужаса.

и труп.

тот самый ком под ложечкой, сосущая тоска — они исчезают. на их место приходит ничто. абсолютная, леденящая пустота. не то чтобы вай в новинку видеть мёртвое тело — но мозг отказывается обрабатывать увиденное.

именно в этой пустоте рождается неловкость. чудовищная, абсурдная, сжимающая горло. неловкость вторжения. неловкость того, что она видит это. что она здесь. в чужом кошмаре.

глаза вай принимаются бегать от растерзанного тела к стенам, к потолку, к собственным ботинкам — куда угодно, лишь бы не задерживаться на этом кровавом месиве. она чувствует себя вором, подсматривающим за чем-то невероятно интимным и страшным. руки сами собой сжимаются в кулаки так, что костяшки белеют, ноги судорожно делают шаг назад, отступая обратно к двери.

может, именно поэтому кейтлин предложила вай остаться на карауле?

может, всё это — от тёплых воспоминаний до мимолётного поцелуя — на самом деле ловушка?

вай шумно выдыхает, с силой жмурясь, пытаясь собрать в кулак остатки мужества и отбросить змеиные мысли. она не решается переступить порог не столько от страха, сколько от жуткой уверенности: ещё один шаг — и этот запах, этот вид навсегда впечатаются в память, станут неотъемлемой частью её образа кейтлин. как тот поцелуй с его сладко-горьким послевкусием. а вай отчаянно хочется верить кейтлин. хочется цепляться за тень той девочки из заброшки.

и когда кирамман возвращается, с явной, тяжелой неловкостью осознавая, что подруга детства всё же стала свидетельницей её тайной вечери, вай находит в себе силы даже выдавить смешок — пусть и дребезжащий, истеричный:

— ягодка, если... если это ты имела в виду под процентами, то я, пожалуй, должна предупредить: я не являюсь фанатом бдсм-практик! особенно таких… красочных.

на мгновение между ними повисает молчание. затем вай всё же делает шаг вперёд. подходит к кейтлин медленно — осторожно — как навстречу охотнику — забирает её ладони в свои, переходя на сдавленный шепот, в котором дрожат и страх, и надежда, и непрошенная жалость:

— я не буду спрашивать, как и почему… просто… у меня есть байк. давай уедем. сейчас. от… всего этого. ладно?