Миролюбивая и враждебно никогда ни к кому не настроенная без причины, Рейну всякий раз незримыми цепями сковывало внутренне напряжение, когда она становилась непосредственной свидетельницей какого-либо конфликта. Обычно, людям весело наблюдать за драками и похожими зрелищами, но только не ей — ей это претит, а душа отвергает. В такие моменты юная особа изнутри закрывается и всем существом своим скрыться желает, лишь бы подальше от очага негатива быть, который каждый раз по ней неприятно бьёт и из колеи выводит. И вот уж о чём представительница двух валирийских домов не думала, так это о том, что сегодняшний вечер чем-то не шибко хорошим обернётся в итоге. Ведь именно сегодня за одним столом собрались все стороны его семейства, которые король ненадолго объединил, а Рейнира и Алисента даже благодатные тосты друг за друга подняли, что явилось предвестником вечера, обещающим стать если не тёплым, то мирным уж точно.

Но мир — хрупок.

В тот момент, когда стража вынесла Его Величество, то едва ли кто из его многочисленных родственников мог знать, что Визерис, сам не ведая того — с собой унёс кое-что непреодолимо важное и такое необходимое, хотя бы сегодня. Мир — тот самый, который ему удалось сотворить за столом, усадив всех тех, кем дорожит в своей жизни; тот самый, который иногда бывает нужнее воздуха в лёгких; тот самый, который на деле оказывается столь же хрупок, как кромка льда, потому что падая наземь — осыпается на кучу острых осколков и тает, ускользая каплями в небытие. Подозревал ли король, что с его уходом испарится вся та незримая магия, ставшая сегодня ниточкой меж всеми присутствующими? Подозревал ли, что его уход опять разрушит столь глубоко желанный мир? Знал ли, что никто из его родни не намерен забывать и просто так с рук спускать все обиды?

А ведь всё могло бы действительно быть хорошо, если бы не подкативший смешок к горлу Люцериса в тот момент, когда на стол подали зажаренного поросёнка прямо перед сидящим напротив Эймондом. Да, девушка слышала от своего наречённого и от Джейса ту историю из детства про "розовый ужас", которая явно казалась им забавной, но не Рейне, которой с её сестрой уже по четырнадцать, а драконов у них нет по-прежнему. И сейчас, очевидно, Люку как раз и вспомнилась сия история, однако это ни могло служить оправданием тому, что смеяться он начал глядя на человека, которого покалечил когда-то. Это юношу в глазах его невесты не красило настолько, что та уже было всерьёз собиралась с силой наступить ему хорошенько на ногу, чтоб прям со стула подскочил от боли и от смеха следа не осталось. Но едва Рейна хотела совершить задуманное, как второй сын короля опередил ход её мыслей и, с явной злостью стукнув рукой по столу, встал и поднял тост, приковав к себе взоры всех окружающих.

Вечер испорчен был безвозвратно.

Если бы не Деймон, то дело бы дошло до драки, но к всеобщему счастью, всё обошлось без последствий. Разве что, все постепенно начали расходиться, но раньше всех из залы удалилась младшая из сестёр-близняшек, которая до этого взглядом проводила Эймонда и, наконец, поняла, что теперь то полна решимости завязать с ним хоть какое-то общение. Честно говоря, но он вызывал у юной леди неподдельно живой интерес, потому как в глубине души он её... восхищал? Как человек, не испугавшийся посмотреть в глаза смерти, когда приручал самого большого из ныне живущих драконов и тот, кто явно научился жить со своим пожизненным увечьем, о чём Таргариен могла судить из наблюдений за тем, сколь умел он в обращении с мечом. Всё это говорило об отваге и той внутренней силе, которую в себе Рейна не чувствует и оттого всегда подсознательно тянется к тем, в ком её явственно чувствует всеми фибрами. Ну и, чего греха таить, несмотря на повязку и ярко-выраженный шрам, Эймонд показался Рейне привлекательным молодым человеком. А что в этом такого? Да, она обручена с другим и понимает это, но ничего с собой поделать не может. К тому же, в первую очередь, ей охота найти принца с целью принести извинения за неподобающее поведение Люцериса и... да, вот он, долгожданный повод начать общение. Ещё и какой! С положительной стороны Рейну показывающий, как особу наблюдательную и не глупую.

Так, бродя по тускло освещённым коридорам Красного замка, который за неделю с небольшим Таргариен удалось относительно неплохо изучить, девушка то и дело оборачивалась по сторонам. Не очень хотелось наткнуться на кого-то из ближайших родственников, кроме Эймонда, разумеется. Что ж, в конечном итоге Рейна таки заметила его. Он стоял спиной, но спутать его очертания с кем-либо было невозможно, даже вдалеке, как сейчас. Длинный и вытянутый коридор предстал взгляду фиалковых глаз Рейны, который вёл прямо к одному из балконов, предназначенных для возможности просто подышать свежим воздухом здешним слугам, что не имели покои с прекрасными видами на море или окрестности Королевской Гавани.

Волнение. Лёгкое, но хорошо ощутимое.

Презрев свою робость, да вобрав побольше воздуха грудью, представительница двух валирийских домов, слегка поправив рукава своего голубого платья в районе плеч, неспешной и мягкой поступью направилась прямо к тому, с кем так отчаянно искала встречи. Чувствовала то, как с каждым пройденным шагом, сердце начинает биться всё сильнее и оттого дыхание перехватывало невольно, но Таргариен не прекращала себя успокаивать мысленно и это помогало. Уж что, а с самообладанием проблем не испытывала и всегда могла саму себя в руки взять, не игнорируя глас рассудка. Правда, сейчас юной особой двигал явно не только разум, а те чувства, которые у неё вызывает второй из сыновей Визериса и которые тянут её к нему магнитом.
— Я.., — начала Рейна, которая немного замялась, стоя в нескольких метрах от наездника драконицы своей покойной матери, — ...прошу прощения, если потревожила, но я здесь для того, чтобы принести свои извинения за неподобающее поведение своего жениха, — теперь её тон звучал куда увереннее, а глаза таки поднялись и посмотрели на парня, — Я видела, как он начал смеяться и считаю, что это было некрасиво — по меньшей мере, и скверно— по большей. — и это была правда чистой воды.

Идя по направлению к своему кузену, Рейна была морально готова ко всякому, хотя и надеялась искренне, что тот не проявит резкость в её отношении. Ведь она то ничего плохого ему не сделала и пожаловала с намерениями исключительно добрыми, но если уж дело бы на то пошло, то юная особа отнеслась бы к подобному с пониманием, поскольку семейный вечер явно не задался. Однако, к счастью для девушки, Эймонд прервал её речи только лишь для того, чтобы любезным жестом пригласить к себе в целях составить компанию и это просто ни могло не вызвать лёгкую улыбку на лице. Таргариен радовалась, но тихо и в глубине души, дабы оставаться в рамках приличия и просто, чтобы дурочкой в чужих глазах не показаться, ведь она слишком привыкла оставлять о себе положительные впечатления у людей, а оставить таковые у принца хотелось особенно. Ведь когда Рейне ещё такая возможность выпадет? Через пару дней oна возвращается на Драконий Камень и когда в очередной раз посетит Красный замок неведомо, хотя... король тяжело болеет и одной ногой по ту сторону света, но... чьи-то похороны явно не является лучшим поводом.

Впрочем, отбывает она не сегодня и даже не завтра, а посему стоило отринуть мысли об этом.

Чтобы вкусить и распробовать всю суть момента.

Правда, для начала представительнице двух валирийских домов предстояло распробовать вкус чая, аромат коего донёсся до неё сразу, стоило ей лишь ступить на балкон. Предложение Эймонда вкусить сей напиток было встречено его родственницей сдержанной улыбкой и лёгким кивком головы, в знак согласия. Но немаловажно отметить, что Рейна крайне удивилась тому, что второй сын короля начал разливать чай в тот сосуд, из которого недавно пил сам. Конечно, иного более здесь не было, но что же это получается... непрямой поцелуй? Ведь сей посудины касались его губы, а теперь коснуться и её тоже. От одной только мысли об этом на щеках младшей дочери Деймона нарисовался едва заметный румянец, который краше всяких слов мог передать всё то, что испытывает юная особа здесь и сейчас. Но согласие уже было дано ею ранее и уходить в отказ будет верхом неприличия, а ей, опять-таки, не было безразлично, что про неё подумает парень, с коим она так отчаянно искала поводы для встреч на протяжении всех дней своего нахождения в стенах замка.

Так, раскрыв свои ладони, словно утренний цветок мягкие лепестки с целью принять и вобрать солнечные лучи в себя, Таргариен приняла увесистую чашу. Эймонд вложил в её руки тепло, коим пропитан был сосуд, а уж когда на тонких пальцах своих почувствовала прикосновение его рук, то это невольно заставило девушку поднять на кузена свой взор, что ранее был опущен в смущении. Но мгновение это девушка уловила столь же быстро, как оно и закончилось. Наверное, оно и к лучшему, ибо ещё чуть-чуть, и её фиалковые глаза наполнились бы неподдельным удивлением, задержись принц в своём касании.

Взгляд свой, однако, не отвела.

Не смогла бы, потому что в очи её посмотрел он.

Его единственный живой глаз напоминал девушке по оттенку сапфир, разве что, был не чисто синим, а отдавал чем-то фиолетовым. Глубокий и гораздо темнее, нежели её нежные фиалки. Подчас невозможно было узреть в его зрачке своё отражение, как и не представлялось шанса разглядеть в нём что-либо, что могло бы сказать об эмоциональном наполнении своего обладателя — оттого и хотелось в эту глубину погрузиться глубже, как в морские воды, но... нет, Рейна не из тех, кто стала бы нагло влезать в чужую душу без спроса.

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —
когда я смотрю на тебя, весь мир становится фоном.
когда я смотрю на тебя, я понимаю, зачем пришла в этот мир.
— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

"Интересно, что скрывает его повязка?"

Пустую глазницу или что-то ещё?

Как и любого нормального человека, Рейну одолевает чувство любопытства, но учтивость в ней явно преобладает и оттого она бы никогда не решилась попросить Эймонда показать, что у него под непроглядно чёрной повязкой. Ведь это бестактно и сродни влезанию в душу человека, ибо шрамы и прочие телесные повреждения есть травмы этой самой души. Всякая рана несёт за собой внутренний отпечаток, а особенно столь тяжкая, как потеря одной из частей тела, поскольку с этим приходится буквально учиться по-новому жить и преодолевать те тяготы, с которыми здоровые люди не сталкиваются. И демонстрация шрамов от увечий подобного рода являет собой нечто иное, как обнажение части души, которую всякий в полном праве не открывать кому-либо вовсе. Однако, краем своего сознания представительница дома Таргариен ни могла не признать тот факт, что ей, возможно, однажды хотелось бы к нему прикоснуться — мягко, практически невесомо, но ласково и в надежде сгладить острые углы с небрежными выступами. Неспроста же Рейна с детства увлечена целительством, хотя в данном случае её скромные навыки со знаниями носили бы характер исключительно образные, поскольку будучи умом не обделённой — знала, что не всякая рана та, что открыта взору людских глаз.

Меж тем, когда кузен изволил повернуться в сторону массивных перил из камня, Рейна, наконец, решилась коснуться губами чаши. Совершив один небольшой глоток она явственно ощутила то, как незримое тепло растекается по её телу, а нутро наполняется непривычными, но чарующими ароматами, которые в себя ей хотелось вбирать вновь и вновь. Юная особа и не заметила, как опустошила сосуд невзирая на все те смущающие её факторы, о коих она позволила себя позабыть на короткое время. При этом, не будучи погружённой в какие-либо глубокомысленные раздумья, младшая из сестёр-близняшек ловила на слух слова своего родственника и просто ни могла не отметить то, сколь приятно и вкрадчиво звучит его голос. И почему она только сегодня решилась заговорить с ним? Ведь у Рейны было столько шансов на протяжении более, чем недели. Ах, да... несмотря на то, что Эймонд действительно вызывал у девушки интерес, было в нём что-то, что одновременно отталкивало её. Со стороны он казался своей кузине столь гордым и неприступным, что она даже немного побаивалась делать какие-либо попытки подобраться к нему поближе и, как теперь выяснилось — прогадала.

Но иногда лучше решиться на что-то поздно, чем никогда, верно?

Главное, что теперь она здесь — рядом с ним. И весь мир — подождёт на задворках.

Поставив пустую чашу, Таргариен чуть подпрыгнула и умостилась прямо на каменную поверхность перил. Немного поправив подол своего платья, юная особа повернула голову и обратила свой взгляд на кузена.
— Ах, что вы, ведь кроме нас здесь никого более нет и то, что я вам сказала — слышали только мы оба. Но даже если бы кто-то ещё и услышал, то я просто знаю, что права и оттого ничего мне не страшно, — глядя на Эймонда, девушка позволила себе немного улыбнуться, после чего, добавила: — Pam ddylwn i osgoi eich cwmni? Wedi'r cyfan, mab y brenin ydych chi a pherthynas agos i mi. Beth bynnag a ddywed unrhyw un, rydyn ni'n deulu. — не отводя свой взгляд от парня, тоном серьёзным, но одновременно мягким, молвила Рейна, перейдя на язык предков. Вообще, она довольно часто переходила на валирийский, на котором ей иногда было куда удобнее выразить некоторые мысли, нежели на общем. В конце концов, для неё и Бейлы именно валирийский стал первым языком в детстве, за что большое спасибо отцу и покойной матери, что когда-то напевала своим девочкам валирийские колыбельные.

Подул ветер, развивая её волнистые волосы цвета благородной платины, и Рейна впервые почувствовала холод за сегодняшний вечер. Платье её было из ткани отнюдь не плотной, почти летящей, а посему юной особе стало столь зябко в это мгновение, что плечи её содрогнулись непроизвольно и сама она едва не отшатнулась, напрочь позабыв, что сзади неё — высота. К величайшему же счастью, рядом с нею находился сегодня кузен, который своевременно оказался ещё ближе, чем прежде. На одном из своих локтей она почувствовала тепло руки Эймонда, что устроил её на своём плече, а вторую — на другом. В момент этот, когда ладони Рейны на плечах родственника очутились, под тонкие пальцы правой руки попались пряди его серебристо-белых волос, что на ощупь были столь мягки и шелковисты, что принцесса невольно допустила вольную мысль в своём сознании, согласно которой ей была бы охота пропустить волосы Эймонд через пальцы собственных рук, дабы в полной мере оценить и прочувствовать всю их гладкость. Впрочем, это желание собою представляло лишь лёгкую вспышку, которая потухла столь же быстро, как и возникла в светловолосой головке девушки, которая не могла оторвать взгляд от одноглазого принца. Она смотрела на него с удивлением и слегка приоткрытом ртом, ибо всё произошло так стремительно, что до её сознания не сразу дошло происходящее.

Ведь она, действительно, могла упасть, но стоило ей лишь слегка пошатнуться, как её кузен на корню предотвратил страшное. Теперь же, когда он спустил её, за сим спустились и её руки с его плеч на грудь ввиду ощутимой разницы в росте. Ещё мгновение и щёки её залились румянцем, а руки сами собой соскользнули, тогда как взгляд её опустился в явном смущении.

— Hen rhinka, pōnta assured nyke hen bisa. Yn vestis kostā mērī sit va se iōrves surface syt iā mība jēda, se nyke wasn't planning va sitting va se balcony railing syt bōsa, — произнесла в ответ Рейна, которая только что успела оценить, сколь прекрасно звучит валирийский с уст Эймонда, который изъяснялся на нём не хуже своей сегодняшней собеседницы. Увы, такого нельзя было сказать про Джейса и Люка, которые хотя и прилагали должные старания в изучении, но язык предков им явно давался нелегко, кроме команд для драконов, которые у них уже были вполне годными для сражений. Немудрено, что дочерям принца Деймона частенько приходилось помогать своим наречённым в практике, а ведь порой так хотелось поговорить на исконно-родном языке с кем-нибудь, помимо сестры, отца или мачехи. Что ж, Эймонд стал сегодня для Рейны тем самым собеседником, которого она так желала, как желала иметь и мужа, с которым они бы запросто флиртовали и просто перебрасывались фразами на валирийском когда им вздумается.

Ах, мечты-мечты...

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —
ты рядом — и душа поёт, и мир как будто замирает.
ведь ты — мой путь, моя    с у д ь б а.
— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

И вечер бы мог завершится на этой приятной ноте с валирийским акцентом, но...

Подсознательно девушке этого явно не хотелось.

Ведь прошло совсем немного времени и они с кузеном практически ни о чём не говорили даже, а посему если бы конец сегодняшнего вечера наступил сейчас, то в сердце Рейны тяжело бы осел безрадостный осадок. Но Таргариен её помыслы будто счёл каким-то непостижимым образом, предложив своей родственнице провести время в каком-нибудь ином и более приличном месте, чем холодный балкон, на котором всегда есть вероятность заработать неприятные последствия простуды. И в тот момент, когда парень подал девушке свою руку, глазки её загорелись чем-то отрадным, а зрачки слегка вздрогнули.

— Lēda kirimves! — с нескрываемой улыбкой сказала юная особа, которая, недолго думая, аккуратно подхватила своего кузена под руку, — Skoriot kessa jī? maybe naejot se library? — поинтересовалась Рейна, бросив взгляд на Эймонда. Ну, а что? Библиотека бы как раз и явилось тем самым приличным местом, где они оба явно не наедине друг с другом окажутся, дабы их сегодняшняя встреча не обросла всякими грязными кривотолками к завтрашнему утру. Хотя, представительница драконьего дома была уверена в том, что мало кто об этом узнает, а если и узнает, так они же не в покои друг друга наведывались и оттого предположения касательно того, что они могли... Нет, это абсолютно исключено! Ведь у Рейны уже есть жених, она обручена и несвободна... к своему сожалению. Впрочем, здесь и сейчас думать о чём-то столь печальном не хотелось. У девушки ещё будет достаточно времени на то, чтобы погрустить и на судьбу поругаться, но только не рядом с тем, с кем душа начинала на высшем валирийском петь.

Это так странно и необъяснимо, но истинно чисто.

♫  plumb — blush

Ночь — лучшее время для воров и любовников. Красный замок смиренен и тих в сие время лишь на первый обманчивый взгляд. Не слышно гулкого топота сотен пар ног по каменным коридорам, не слышно чужих голосов и шепотков, не видно пристальных взглядов  на себе и всего прочего, что днём категорически мешает чувствовать себя непринуждённо. Но так ли это на самом деле? Дочери Деймона хотя и никогда не жили в стенах королевского дворца, со слов отца и мачехи, которые родились и выросли здесь, прекрасно ведали о том, что у всякой стены могут быть глаза и уши — оттого следовало быть начеку при любом раскладе, но... Спрашивается, к чему сейчас об этом? Да, подавляющее большинство здешних обитателей давно уже в пределах своих покоев, а она, будучи девицей на выданье и для брачной жизни созревшей, разгуливает тут под ручку со своим кузеном, будучи обрученной с совершенно другим. В какой-то степени это неправильно, но если так посмотреть, то Эймонд за грани дозволенного не заходит и прогуляться они с ним решили отнюдь не до его спальни, а посему как бы не желалось кому-то опорочить их в глазах их неугомонной родни — не получится. Для Рейны, всё же — немаловажна собственная репутация, пусть и тянется она незримо вовсе не к своему жениху.

Можно ли её за это винить?

У неё всего два дня до отъезда на Драконий Камень, так пусть хотя бы они будут наполнены чем-то, к чему мыслями будет охота возвращаться прохладными вечерами.

— Kessa, iksan olvie interested isse reading tembyr nūmāzma healing se herbs bona issi gaomagon syt treatment, — устроившись за одним из деревянных столов, молвила в ответ юная особа, что искренне тяготела к целительству и травам, о коих могла читать часами напролёт и в бытности даже полюбила заваривать на Драконьем Камне чаи, ослабляющие головные боли и способствующие крепкому сну. Ведь ей, будучи в детстве весьма болезненной и физически менее крепкой, чем Бейла, которая обучалась владению различными видами оружия, тоже хотелось быть чем-то полезной для тех, кто дорог сердцу. А уж смерть первого дракона и вовсе предопределила тягу Рейны к целительству, поскольку она отнюдь небезосновательно считала, что умей она хоть что-то, то смогла бы помочь тому слабенькому дитенышу, что некогда вылупился у неё из яйца. Но увы, Таргариен ничего не могла поделать и ей ничего не осталось, кроме как стать свидетельницей смерти дракона, которому не суждено было вырасти даже до размера собаки. Это сильно надломило ещё совсем девочку внутренне, но за сим и сподвигло к развитию в определённой области. Разве это не хорошо? В конце концов, что не убивает, то делает сильнее.

Так что тягостным воспоминаниям не суждено было ворваться в мысли.

Да и как тут вообще печалиться можно, когда рядом тот, с кем так хотелось заговорить с того самого дня, как увидела?

Едва девушка успела ещё сказать что-то, как её кузен отошёл за тем, чтобы взять некую книгу, что на вид была явно старой, а когда положил перед нею, то до ушей Рейны донёсся небольшой рассказ о том, как сей фолиант пережил пожар, оставшись единственным из себе подобных. В фиалковых глазах моментально вспыхнул лёгкий огонёк неприкрытого интереса, поскольку представительница двух валирийских домов всегда любила читать и подолгу проводить свободное время в стенах библиотек. К тому же, старинные писания, зачастую, оказываются наиболее любопытными экземплярами и этот, кажется, явился одним из тех. Прикоснувшись к одной из страниц раскрытой книги, Таргариен будто до самой истории дотронулась и с удивлением обнаружила, что отнюдь не всё разобрать способна, поскольку страницы были исписаны не чисто валирийским языком, коий девушка в совершенстве знала. Но более всего её внимание заострилось на людском силуэте сбоку, а когда уж принц изволил перелистнуть плотный пергамент, то взору его родственницы предстала доселе невиданная иллюстрация: яркая, словно языки драконьего пламени, в которое входили женщины и порождали детей — столь же пламенных.

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —
when stars are falling dark, we'll light the way
we'll hit the ground and fall into the shade
— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

Светлый лик её озарило удивление, от чего даже рот слегка приоткрылся.

Что сказать, к сожалению, юная особа пока не ведала.

Однако, мысли в голове Рейны уже начали хаотично блуждать и даже собираться во что-то. Неужели эта книга есть одно из наследий Старой Валирии, которая канула в лету после беспощадного Рока? Печально и грустно, но всё то, что осталось у Таргариенов и Веларионов, тоже начинает становиться историей, как не так уж давно историей стал Балерион, по прозвищу "Чёрный Ужас", что являлся единственным драконом, родившимся и заставшим свою исконную родину, гигантский череп коего король Визерис оставил во дворце в память о своих полётах на нём в юные годы и, как символ великого наследия предков. Но если огнедышащий ящер был живым созданием с ограниченным сроком жизни, то рукописи могут быть вечны при бережном обращении и кое-кто однажды сказал, что оные — не горят, что огонь их убить не может, как и дракона.

"Огонь не может убить дракона" — пронеслось в сознании и... вот оно, озарение!

— Perzys kostagon daor ossēnagon iā zaldrīzes! — она даже приподнялась со своего места, не отрывая взгляд от изображения на странице. — Вы же наверняка много раз слышали эту присказку, верно? — неожиданно для себя, представительница драконьего дома перешла на всем известный общий, но когда обратила свой взор на Эймонда, то мгновенно вернулась к валирийскому: — Sīr skoros lo bisa iksis daor iā fairy vestriarzir? Skoros lo bisa image suggests bony tubis iā riña kostagon sagon āzma qilōni kessa daor zālagon isse perzys hae se zaldrīzes? — да, именно девочка, ибо на представленном изображении ей не попалось ни одного представителя мужского пола. Это было первое, что пришло на ум младшей дочери Деймона. По крайней мере, именно подобная ассоциация заиграла картинами в сознании Рейны, которая хоть и не считала, что обладает богатым воображением, но сия иллюстрация будто бы огонь в её сердце разожгла. Вернее, это внутреннее пламя зажёг в ней второй сын короля.

— Nyke confess, nyke'd dōrī ūndegīon mirros hae ziry gō, se nyke rarely visited Driftmark.  Lo anyone could emagon ūndegīon mirros interesting isse se library, ziry would emagon issare Baela, qilōni glaestan konīr syt bȳre jēdri se iksin raised ondoso zirȳla grandmother hae se dārilaros naejot se tegun. — со вздохом призналась девушка, которая вновь присела. Меж тем, только сейчас до неё начало доходить, что уже, должно быть... время становится очень поздним?

i'll light the night with fire and run away
with you

Обращаясь к своей кузине, принц говорит о том, что доселе никто ещё не высказывал мысль, которой поделилась она при виде старинной иллюстрации цвета пламени и изображением женщин с детьми их пола. Оттого Рейне любопытно стало, что могли думать те другие, которым сия картина из книги попадалась на глаза, ведь всякая теория строится отнюдь не на одной единственной догадке, а складывается из множества разнообразных, подобно витражному паззлу. В целом же, собственная мысль юной леди казалась немного странной, потому как на ум пришла в её светленькую головку спонтанно и основывалась сугубо на увиденных образах, но исходя из реакции Эймонда — она, мысль эта, явно показалась ему интересной. А уж слова его о том, что если дитя, что не будет подвержено воздействию огня, и появится на свет в доме Таргариен — невольно заставили Рейну слегка засмущаться. Ведь юноша говорил об этом ребёнке так, будто речь шла об их общем дитя, но... она уже обручена с другим и детей ей суждено будет рожать от второго сына своей мачехи. Но разве это правильно? Дети же должны быть плодами любви, разве нет? Ах, бедная девочка, весь этот налёт романтизма ещё не выветрился из неё полностью, хотя она и знает, что живёт в мире, где всем правят расчёт и политика.

Готовая уже было вздохнуть печально, невесёлые помыслы девушки были, к счастью, прерваны.

Взору её фиалковых глаз предстала картина в виде цветов — четырёх алых и одного синего, что объединял их всех под собою. Невольно в сознании девушки возникла ассоциация в виде льда и пламени, что на изображении этом сплелись воедино, словно песнь. Увы, Рейна не могла похвастаться тем, что сие растение ей известно, но при этом была не в силах удержаться от высказывания: — Skoroso, kas sīkagon īlenan vēzos, mazza iā brōzi brōzagon kostagon naenie.

Она лишь увлекается целительствам, по сути не имея особой возможности для всякого рода практики. В её распоряжении была лишь библиотека на Драконьем Камне, в которой юная особа могла только знания впитывать и научиться, как максимум, заваривать чаи от головной боли или для боле крепкого сна. Собственно, следующая страница книги как раз явила собой то, что представительница дома Таргариен знала наверняка и оттого лик её озарила лёгкая улыбка.
— Nyke daorys ūndos bisa, se ossēnās jorrāelza drējī biarvon hen pāltan, — прозвучало это с её уст с неприкрытом оттенком гордости за саму себя. Ну, а что? Рейна здесь находится ещё и с целью покрасоваться перед понравившимся родственником, который с каждой пройденной минутой вызывал у юной леди всё больше интереса к себе.

— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —
i seek a meeting with you as with
the most beautiful vision of a dream
— — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — — —

— Skorion moriot ñuhor līruni kesrio sȳndror daor, — подмечает девушка, перед которой в очередной раз возникла иллюстрация ей неведомая и оттого вздох с её уст сорвался несколько печальный. Видимо, мало читала и вся её тяга к целительству являет собой не более, чем юношеское увлечение, коему не суждено в будущем воплотиться в нечто большее. Но недолгой была грусть в очах Рейны, ибо до ушей её доносятся слова кузена о том, что сие растение неизвестно даже их учёным мужам из цитадели.
— Daoruni gīkon se ossēnna iā vestriārī īlōn jāre naenie — bisa zūgus se vējose ōgon, brondagon jaes., — и сие было ею сказано небезосновательно. Таргариен много раз встречала на страницах фолиантов растения и животных, которые некогда имели место быть на земле, но впоследствии в лету канувшие. Совсем, как Валирия под огнём и пеплом злого Рока.

Вскоре на стол подают чай. Явившийся слуга разливает его по чашам и удаляется восвояси по мановению руки Эймонда, тогда как губы его родственницы касаются горячего напитка. Горло приятно обжигает влага, а терпкий аромат проникает в глубины лёгких, оставляя после себя приятное послевкусие с желанием зачерпнуть в себя ещё и ещё. Лишь то, что чай горячий останавливает Рейну от больших глотков, чем явно пользуется принц и вновь перелистывает страницу и взгляд девушки машинально обращается к пергаменту. И хотя картинка не кажется ей знакомой, нечто похожее ей видеть доводилось неоднократно в книгах, к которым имела доступ в замке Драконьего Камня, а посему, испив чай наполовину, она добавляет: — Drējī, bē issa skoriot ñuhor līrisi rhaenagon, yn issa vestri ābrar ēdruta syt ēdruta hāedri — skorion tolī ēdruta va rȳbagon ēza iā va ābrar ēza sȳrkēptot, — после чего, бросая короткий взор на парня, совершает пару глотков.

— Nyke iā vala. Rytsas iksan tolvirī vala āeksia hēngesse, Orwyle jaelatan issa mirre mazza zaldrīzes hen vēzos, — и улыбается, не забывая отпивать чай, который стынет.

Меж тем, когда чаша уже практически опустошена, Рейна вздыхает. Видно по ней было невооруженным глазом, что не хочется ей, чтобы сей дивный вечер оканчивался, как и её пребывание в стенах Красного замка. Ведь уже послезавтра ей придётся отбыть из этого места, но... Это произойдёт только послезавтра, верно? То есть, у представительницы двух валирийских домов будет ещё целый завтрашний день, а посему в светленькую головку приходит следующая мысль: — Nyke buke vīlībāzi hae dīnarior issi. Lokti, mejī henujagon daorun gūrogli arlī issi vestriks ossēnaks nyke gēlion issi — девушка глядит на Эймонда и в очах её можно без труда счесть подобие печали, тогда как в тоне голоса явный энтузиазм, говорящий о приподнятом настроении или предвкушении чего-то, что сему способствует.

[на следующий день]

     

Рейна стояла у массивного каменного парапета, неподвижная, как одна из колонн. Платье из густо-синего льна, подарок бабушки Рейнис, идеально сидело на ней, волосы были убраны в косу. Со стороны – картина совершенной, холодной невозмутимости. Она была принцессой дома Таргариен, дочерью Деймона и Лейны, и она не позволяла никому, даже самой себе, видеть смятение в её душе.

Но за этим безупречным фасадом бушевала неистовая буря.

Прощание...

Сколько тяжести было в одном лишь слова — "прощание". Ведь она понятия не имела, когда ещё сможет приехать в Красный Замок, из которого завтра ей предстоит отплыть на Драконий Камень с его серыми скалистыми пейзажами. Как не имела ни малейшего понятия и о том, когда ещё ей выпадет возможность увидеть кузена, к которому Рейну внутренне магнитом тянуло. И воспоминание о вчерашнем вечере обжигало, как прикосновение раскаленного металла. Лишь прохлада камня под ладонями, свист ветра с залива, завывавшего в такт ее собственному бешеному сердцу, хоть как-то позволяли не уходить мыслями слишком глубоко и оставаться средь этой отнюдь невесёлой реальности.

Рейна на мгновение закрыла глаза, позволяя вечернему ветру обдать своё лицо. Она пыталась вызвать в памяти образ Люцериса – своего милого, добродушного жениха, с которым они росли вместе, с которым ей было так спокойно и просто. Но его черты расплывались, затмеваемые резким, остроносым профилем Эймонда. Она вспоминала их детские бои на деревянных мечах во дворе Драконьего Камня, смех Люка, его немногочисленные, но искренние попытки выучить высший валирийский. Это были тёплые, акварельные воспоминания о чём-то беззаботном. А воспоминание о балконе было выжжено в её разуме кислотой и пламенем — яркое, живое и безумно желанное.

Её одолевала дрожь. Но это была не дрожь страха, а дрожь от колоссального внутреннего напряжения.

С одной стороны – её мир. Драконий Камень. Отец, чья буйная сила и бесстрашие всегда были для нее путеводной звездой. Сестра Бейла, её вторая половина, с которой они делили всё и вся с самого рождения. Рейнира, чья стойкость и тяжелая доля вызывали у неё глубокую преданность. И Люцерис… её жених. Добрый, порой неловкий, но забавный Люк, с которым они росли бок о бок, как брат и сестра. Её долг, её будущее были там, с ними.

А с другой стороны… он. Эймонд. Одиночество, воплощенное в плоти и крови. Он был всем, чего в ней не было, и всем, что она, казалось, бессознательно искала. В нём была сила, перед которой она невольно преклонялась. В его отчуждённости – странная, извращенная притягательность. Он смотрел на мир через призму своей раны и видел лишь врагов и предателей. И в ту ночь на балконе, под свист ветра и далекий смех её семьи, он смотрел на неё так, словно видел не дочь Деймона, не невесту Люцериса, а нечто иное. Нечто, что заставило её девичье сердце трепетать чаще не от страха, а от чего-то иного, более опасного и запретного.

Она думала о его глазе. Всего одном, сине-фиолетовом и пронзительном. Как он смотрел на неё, когда она извинялась за поведение Люка во время ужина. В нем не было прощения. Не было понимания. Но была… оценка. Взгляд дракона, высматривающего добычу, или, возможно, сородича. Он говорил с ней не как с врагом, а как с равной. Как с Таргариен. И в этом был соблазн, против которого её преданность семье "Черных" восставала с яростью.

Она чувствовала себя предательницей. Предательницей по отношению к Люцерису, к Рейнире, которая была ей второй матерью, к отцу, чью непримиримую ненависть к "Зеленым" она знала не понаслышке. И в то же время, глубоко внутри, шевелилось что-то упрямое, какая-то часть её самой, что отказывалась признавать Эймонда просто "врагом". Враг не смотрит на тебя так, словно видит родственную душу, запертую в клетку из чужих ожиданий. Враг не пригласит тебя в библиотеку и не станет разводить затяжные беседы.

Его речь на валирийском до сих пор слышится в её сознании, из раза в раз лаская слух.

"И сегодня я услышу его ещё раз" — на лице её скользнула лёгкая улыбка. Лишь скорая встреча грела душу и заставляла хоть немного радоваться. Ведь Рейна пришла на балкон именно за этим, чтобы увидеться с Эймондом вновь, а заодно сказать то, что, возможно, не успела вчера и вряд ли успеет в ближайшее время.

Кто знает, сколько ещё времени могла бы простоять юная леди у балкона, что обдуваем отнюдь не тёплыми ветрами в час, что близок к скорому сумраку, если бы до её слуха не донёсся голос, который она бы могла узнать из тысячи других. Немудрено, что плечи Рейны чуть содрогнулись от неожиданности, а сердце в груди заколотилось с бешенной скоростью, из-за чего дыхание напрочь сбилось, хотя... какая ещё могла быть неожиданность, если она ещё вчера успела договориться с Эймондом о встречи на том самом месте, на котором обнаружила его после незадавшегося семейного ужина? Ах, это всё волнение! Но такое приятное, что в животе девичьем начинают мотыльки мягко порхать и разлетаться на десятки, обласкивая незримо душу и сердце своею нежной пыльцой.

—  Rytsas, prince, — обернувшись, представительница драконьего дома совершила лёгкий реверанс в знак приветствия в то время, как лицо её озарила лёгкая, но искренняя улыбка, преисполненная какой-то необыкновенной радостью. А чего, собственно, грустить? Да, это их прощание и если они ещё свидятся, то не так уж скоро, но это вовсе не являлось поводом для печали. Грустить и плакать в подушку она всегда успеет в своих покоях на Драконьем Камне, пребывая наедине с собой и своими тягостными мыслями о нежеланном браке и своим разрывом меж симпатией к одноглазому принцу и долгом перед семьей, коей она считала своего отца, сестру, бабушку с дедушкой, Рейниру и её сыновей. К тому же, Эймонд вряд ли оценит её слёзы, да и не похож он ни разу на того, кому можно было бы позволить себе поплакаться в плечо — рядом с ним ей хотелось быть сильной. Как покойная матушка, на чьей драконице ныне как раз и летает второй сын Визериса.

— Tolī vēzos daoriot rūs iksan, jelmā zygha iā vala mirre gīdan, — молвила юная леди, которая абсолютно не пыталась казаться лучше, чем есть на самом деле, а посему и призналась честно в том, что в цивассе ей редко сопутствует удача, но при этом и от предложения не отказывается. Быть может, она сумеет познать для себя что-то новое и сия игра ей сегодня откроется с иной стороны? Но едва Таргариен успела что-то добавить в ответ, как кузен приобнял её одной рукой, накрыв плечи родственницы теплом и это... было неожиданно, но настолько приятно, что Рейна даже не понимала, как ей следует реагировать, но взгляд фиалковых глаз на принца таки бросила. Правда, сие чудное мгновение продлилось недолго и магия момента почти в одночасье рухнула, когда Эймонд начал рассказывать о павшем стражнике, что нёс дозор вчера в данном районе Красного замка.

— Skorkydoso? — искренне удивилась девушка, которая далеко не сразу сообразила, в чём может обстоять дело. Возможно, этот стражник мог вчера... видеть их вместе и кому-то доложить, но об этом узнал кто-то из её родни, а посему было принято решение незамедлительно избавиться от лишнего, так сказать, человека? Или всё дело опять в драконах, которые простых смертных склонны воспринимать, как еду? А может Эймонд это придумал и, каким-то образом, задумал проверить свою кузину, что из противоположной фракции их семьи происходит?

Слишком много вопросов и ни одного ответа.

— Qilōni gaomagon ao nūmāzma skori ao ȳzaldrīzes bē enemies hen pāletilla, prince? — отпрянув из объятий родственника, поинтересовалась представительница драконьего дома, вопросительно изогнув бровь и скрестив руки на груди. Уж не про её ли отца и мачеху он говорил, часом, считая истинными наследниками короны свою сторону их большого, но разрозненного семейства? Если честно, то конфликтовать на этой почве меньше всего хотелось, а тем более омрачат этим прощание, которое и так даётся Рейне нелегко, буквально камнем оседая на глубинах подсознания.

— Se gēsy drējī Vhagar ivestras, daorun se ȳdra iēdra? Se daor.., — сделав небольшую паузу, Таргариен, наконец, решилась высказать свои предположения на сей счёт, — Skoros lo bisa guard could sepār ūndegon īlva mōrītubis se... Nyke pendagon ao already understood everything perfectly sȳrī, — после чего она вновь вернулась к балкону, дабы вобрать поболее столь необходимого свежего воздуха, попутно обратив свой взгляд на звёзды, будто пытаясь найти в них какую-то подсказку, которую всё равно от них не получит. Ведь если кто и умел разговаривать со звёздами, то это явно могла быть её причудливая кузина, что обладала экстрасенсорным даром с рождения и видеть умела сны вещие.